Previous Entry Share Next Entry
"Минуты, в которые я спокоен..."
ternej_2 wrote in dostoevschina



В достоеведении существует основной вопрос – вопрос, в зависимости от решения которого объект изучения (Ф. М. Достоевский) оказывается, как ни странно, личностью совершенно разного масштаба и даже разной идейной направленности: либо христианским пророком и гениальным мыслителем общечеловеческого значения, либо криминальным талантом, русским шовинистом и богоискателем (тайным атеистом). Соответственно все исследователи и читатели Достоевского делятся на два антагонистических класса, а точнее говоря, на узкий круг идейных приверженцев и массу ценителей, включая сюда и «патриотов». Доказывать названный факт не требуется. Он очевиден, если не сказать банален.

Но вот что замечательно: принятое массой решение основного вопроса утверждено путем рассуждений, в коих ключевую роль играют два – всего два! – почти одновременных текста писателя: стихотворение «На европейские события 1854 года» (ПСС, 2 : 403 – 406) и отрывок из письма Фонвизиной (ПСС, 28, кн. 1). Стихотворение было предназначено для печати, в нем Достоевский упоминает в политическом контексте и на высокой ноте об искупительной жертве Бога-Сына, а в его личном письме, написанном всего двумя месяцами ранее, мы читаем:

«Я скажу Вам про себя, что я – дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. И, однако же, Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты я сложил в себе символ веры, в котором всё для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, но с ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной».

Именно из этих текстов вот уже более ста лет делается вывод, что Достоевский, изображал себя убежденным христианином в глазах начальства – с целью, очевидно, заручиться его благосклонностью, то есть был, во-первых, лицемером. А во-вторых – богоискателем, жалким существом, готовым поступиться истиной ради своих желаний и надежд, готовым, стало быть, на самообман. И, хотя формулируется вывод, зачастую намеками и в благосклонном тоне (богоискательство оценивается со знаком плюс), по существу дело обстоит именно так.

В  связи  с  этим  стоит  обратить  внимание  на  два  обстоятельства

1.  Назвав ХIХ век веком неверия и сомнения, Достоевский дал ему весьма точную характеристику, а признав себя причастным к проблемам века, осведомленным о неверии и сомнениях, признал очевидный факт. Нам должно быть абсолютно ясно: в России того времени у образованного человека не могло быть слепой, безотчетной веры, то есть такой веры, которая оценивается ее носителем в качестве знания. Например, если безграмотные русские крестьяне воображали, что они знают о творении вселенной Богом (точно так же, как их потомки в «обществе массового атеизма» не сомневались, что знают об отсутствии начала вселенной во времени), то образованным современникам Достоевского в этом вопросе приходилось выбирать. Выбирать между двумя тезисами о существовании мира и, соответственно, сомневаться.

2.  Достоевского сомнения не устраивают – он заявляет о «жажде верить», верить по-христиански, причем отмечает, что эта «жажда», хотя и мучительна, усиливается у него под напором «доводов противных». Усиливается в ходе изучения исследований христианства в рамках научного мировоззрения! И – время от времени наступают минуты, когда он спокойно сознает, что даже в том случае, если доказуемая, научная истина и действительно окажется вне Христа, он останется со Христом.

Когда адепты научного мировоззрения делают из письма к Фонвизиной, вывод, что Достоевский был тайным атеистом и человеком, склонным к самообману, вопросов не возникает. Этот вывод в рамках научного мировоззрения логически безупречен, поскольку оное мировоззрение предполагает веру в сводимость всего бытия к существованию вселенной, отвечающей двум необходимым условиям:
— наблюдаемость (т.е. вселенная сполна открыта нам в физическом опыте, посредством пяти органов чувств и никак иначе);
— дискурсивная познаваемость (т.е. вселенная сполна и на любой момент времени описывается теориями).
Тот, кто видит всего себя в такой вселенной (в объективном мире), названную веру разделяет и, как следствие, является атеистом, потому что она с верой в Бога несовместима. А Достоевский, если смотреть с колокольни научного мировоззрения, видел себя в объективном мире, раз горячо желал сменить доказуемое знание на христианскую веру. А раз так, раз он, в сущности, был атеистом, то фразой «мне лучше хотелось бы оставаться со Христом нежели с истиной», он разоблачил свое желание обмануть самого себя.

Тут, как говорится, всё ясно как день, только так и могло быть. Замечательно другое. Аналогичный вывод делают в Эрэфии люди, позиционирующие себя христианами. Они не замечают признания Достоевского в пережитых минутах спокойствия, минутах достигнутой веры и указывают с укором: он не только допускает возможность существования «доказательств», «что Христос вне истины», но также допускает и реальное положение вещей, при котором «действительно было бы, что истина вне Христа».

На абсурдность изобличения Достоевского с христианских позиций обращала внимание достоевед Людмила Сараскина в статье «Я дитя неверия и сомнения…». Интуитивно чувствуя подлинную мысль письма к Фонвизиной, она попыталась положить предел «складывающейся традиции недоверия к Достоевскому» со стороны новоявленного религиозного литературоведения. Однако недооценила глубину проблемы и произвела по ошибочному выводу холостой выстрел: «сослагательное наклонение, – читаем мы в ее статье, – здесь трактуется некорректно: как и любое «контрфактическое» высказывание типа: «а если бы солнце упало на землю», оно вовсе не означает допущения реальности».

Здесь не «контрфактическое» высказывание. Чтобы убедиться достаточно вспомнить, о каких доказательствах писал Достоевский. В 1835 году ученик Гегеля Давид Штраус опубликовал книгу «Жизнь Иисуса», в коей последовательно проводится мысль, что события, описанные в Евангелиях, в объективном (изучаемом наукой) мире происходить не могли. И надо сказать, очень даже убедительно получилось. Многие поверили. Вероятно, и Достоевский тоже. Были ли у него основания сомневаться в том, что дело Штрауса будет вскоре завершено – невозможность миссии Иисуса Христа в объективном мире станет очевидной для всего образованного человечества?

Ровно никаких оснований рассчитывать на неудачу начатой в 1835 году атаки со стороны научного мировоззрения не было! И Достоевский, судя как раз по его письму к Фонвизиной, готовил себя к худшему. Не напрасно готовил. После публикации теории Дарвина научное мировоззрение добилось почти полной победы. Истина оказалась вне Христа для великого множества людей, – для всех, кто видел себя в объективном мире. Начался массовый переход из христианства в социализм, – в реальности начался, не в кошмарном сне. И, хотя до полной победы научного мировоззрения дело не дошло, несовместимость научной истины и христианства к началу ХХ века вызывала сомнение лишь у людей, плохо понимавших, что такое наука.

Так что вывод о тайном атеизме (и, как следствие, богоискательстве) Достоевского с христианских позиций невозможен совсем по другой причине. Христиаство не признает сводимости бытия к существованию объективного мира. Это ясно уже из первого и второго членов Никео-Цареградского Символа веры. Соответственно, никакого отношения к вероучению не может иметь научная истина. Христос сказал абсолютно ясно: «Я есть истина» (Ин. 14 : 6). Достоевский об этом знал. Как следствие, ему была понятна подлинная цена успеха Штрауса и компании в стремлении доказать, что Христа в их объективном мире никогда не было. Конечно, не было! «Они не про то говорят», – читаем мы у писателя об этих самых Штраусах в более позднем тексте.

Почему же в Эрэфии люди, взявшиеся судить Достоевского, считают, что Штраусы говорят именно «про то»? Ответ лежит на поверхности: судьи вышли – и притом совсем недавно – из «общества массового атеизма». Это, разумеется, вовсе не значит, что они сами были в СССР сознательными атеистами. Может быть, и нет. Но, к сожалению, они не могли не проникнуться там верой в сводимость бытия к существованию объективного мира, то есть не могли не проникнуться верой модерна. Ведь что характерно для нынешней идейной ситуации?

Нравится нам это или нет, но научное мировоззрение в передовых странах (на Западе) безнадежно утрачивает власть над умами не потому, что прогресс науки в конечном счете выявил его несостоятельность, а потому что была обнаружена и рухнула в ходе философского анализа лежащая в основе этого мировоззрения вера – вера модерна. Стало ясно: модерн, несмотря на всю свою антирелигиозную риторику, тоже был религиозной эпохой. Как и утверждал Достоевский (фразой «нет ничего разумнее Христа»), рациональность оказалась много более широким понятием, чем научность, а научное мировоззрение («полунаука», по меткому определению писателя) – деспотом, пред которым все преклонялись с любовью и суеверием. И, естественно, крушение веры модерна означает образование духовного вакуума в сознании наиболее активной части общества, части, исповедовавшей «полунауку» (прежде всего социализм). А следовательно, на Западе ныне выполнено необходимое условие для нового торжества христианства.

Между тем на постсоветском пространстве вера модерна де-факто сохраняется даже среди христиански ориентированной публики. На то отчетливо указывают такие любопытные явления, как продолжение православными пастырями начатой в ХVII веке войны с физикой и биологией за «правильные» знания о природе (особенно в области космологии и антропогенеза). И, конечно же, весьма многозначительны свидетельства непонимания разразившегося на Западе идейного переворота. Ведь доходит до абсурда – до обличения какой-то «идеологии постмодернизма», пришедшей якобы на смену коммунизму в качестве антихристианской силы и угрозы Церкви (особенно отличается по этой части Виктор Аксючиц).

И не следует думать, будто имеет место недоразумение. Налицо хотя и безотчетное, но упорное отстаивание позиций модерна по вопросу о познании идеологами правых общественных движений и теологами, включая косультантов властных структур. В 2008 году член Экспертного совета Комитета по делам общественных и религиозных организаций Государственной Думы и Федерального Собрания РФ Михаил Шахов выступил в журнале «Вопросы философии» с попыткой доказать (!), что «религиозное знание» есть знание в одном ряду с научным (знание об объективном мире) и, соответственно, догмат о Божественном вмешательстве должен получить статус научной гипотезы.

Зачем понадобилось это одиозное и смешное в ХХI веке выступление, какая ставилась цель, известно, видимо, только лицам, близким к правительственным кругам. Мы знаем то, что произошло в действительности. Редакция журнала Российской академии наук, будучи вынуждена опубликовать статью Шахова, разместила, как и следовало ожидать, в том же номере ответ специалиста (Дмитрия Левина). И, хотя ответ был весьма слабый, его хватило, чтобы высветить абсурдность претензий теологов на место в одном строю с физиками и биологами. Для этого всего-то и надо было указать на несоответствие «религиозного знания» о мире условию наблюдаемости да на отсутствие необходимости в гипотезе Божественного вмешательства для теоретического описания физических и биологических процессов. Таким образом, состоялась убедительная демонстрация несостоятельности господствующей в РФ теологической концепции взаимоотношения между христианским вероучением и наукой.

Косвенно то был разгром и религиозного литературоведения, которое объявляет веру Достоевского неправильной, нецерковной, а то и вовсе фиктивной на том основании, что писатель указал в личном письме на независимость своей приверженности Христу от успехов науки. Вот только на идейную обстановку в стране разгром обскурантизма на страницах журнала РАН никакого влияния, к сожалению, не оказал. И не только потому, что в концепции единства науки и теологии заинтересовано правительство РФ (курс на клерикализацию), но главным образом в силу безраздельного господства веры модерна в коллективном сознании.

Как следствие, решение основного вопроса достоеведения, принятое подавляющим большинством читателей и исследователей (а в сущности, и официальное со времен СССР), остается прежним. Яркое свидетельство тому недавний юбилейный телесериал Владимира Хотиненко, в коем толпа увидела то, чего хотела («он мал, как и мы, он мерзок, как и мы»). И, конечно, по большому счету такое положение дел в порядке вещей, ибо мыслитель, понятый современниками, заведомо не гений, понимание же ближайшими потомками естественно принять за один балл, со второго поколения – за два…

Может возникнуть вопрос: на чем основана эта уверенность. Однако: вопрос – следствие непонимания перемен, происшедших в мире за последние полвека. Вера модерна рухнула, и попытки цепляться за нее в историческом плане столь же безнадежны, как попытки хранить верность геоцентризму, детерминизму или «всесильному» учению Маркса. Понятие «объективная реальность» никакого смысла вне определенного контекста (например, естественнонаучного) не имеет. Поэтому Достоевский был прав, когда писал Фонвизиной, и ни в малейшей мере не кривил душой, сочиняя стихотворение «На политические события 1854 года». Иными словами, основной вопрос достоеведения:

«Был ли Достоевский убежден в истине Евангелия, несмотря на понимание научного мировоззрения?»

имеет один правильный ответ: «Да». А дав его, мы тотчас должны признать Достоевского провозвестником ситуации постмодерна и одним из маяков на пути ко христианскому обновлению.

В заключение, для полноты картины, стоит отметить, что на Западе это понято еще двадцать лет назад*.


* Немецкий философ неоконсервативного направления Гюнтер Рормозер указал на Достоевского в качестве маяка в связи с ситуацией постмодерна в статье, написанной в 1990 году. См. "Вопросы философии", 1991, №5, с. 75-86  (копию можно прочесть  здесь ).



?

Log in